«Не-алиби в бытии»: бахтинская экзистенциальная философия поступкаМой блог / Просмотр публикации
В философском наследии Михаила Бахтина одно из центральных мест принадлежит понятию «не-алиби в бытии», детально разработанному в трактате «К философии поступка». Термин «алиби», заимствованный из юридического лексикона (в переводе с латыни - «в ином месте»), приобретает у мыслителя экзистенциальное измерение. Бытийное алиби означает способ существования, при котором человек держится так, будто его нет в той единственной точке мироздания, которую он фактически занимает: он превращается в стороннего наблюдателя, уклоняющегося от личной вовлечённости и обитающего «на молчаливой основе своего алиби». Понятие же «не-алиби» знаменует разрыв с этой позицией отчуждения - утверждение того, что я нахожусь в едином и неповторимом месте бытия, которое никто иной не способен заместить, и никакой другой субъект не может совершить поступок вместо меня. Как точно формулирует сам философ: «то, что я могу совершить, никто другой совершить не может». Однако было бы ошибочно трактовать это утверждение лишь как констатацию биологической или психологической неповторимости индивида. Бахтин последовательно проводит мысль, что моё не-алиби не является объектом теоретического познания - его нельзя установить посредством умозрительного анализа. Оно открывается и удостоверяется исключительно изнутри поступка, через особый модус «участного мышления», которое принципиально противостоит безучастному созерцанию. Именно из этой укоренённости в поступке прорастает то, что можно назвать онтологическим императивом: «Я есмь действительный, незаменимый и потому должен осуществить свою единственность». Здесь долженствование не налагается на субъекта извне, как в этических системах кантианского типа, но произрастает из самой сердцевины моего бытия-события, оказываясь «пристёгнутым изнутри» к факту моего присутствия в мире. Любой мыслительный акт, эмоция или практическое действие, не соотнесённые с этим моим единственным местом, остаются в статусе «пассивной возможности», подобной «документу без подписи» - не имеющему автора и потому лишённому подлинности. Отсюда следует, что целостность и единство мира зиждутся не на отвлечённых универсальных законах, а на «действительности признания моей единственной причастности» ко всему происходящему.
Бахтинское осмысление человеческого бытия обнаруживает поразительное сходство с установками экзистенциальной психотерапии - особенно в трактовке таких фундаментальных категорий, как тревога, ответственность и аутентичность. В экзистенциально-психологической перспективе тревога перестаёт быть всего лишь симптомом или отклонением: она превращается в базовое переживание, через которое субъект соприкасается со своим существованием перед лицом конечности и небытия. Именно в горниле тревоги человеку приоткрывается его незаменимость и уникальность - и именно здесь впервые становится возможным переживание позиции не-алиби. Тревога, с этой точки зрения, есть само усилие быть, мужество принять свою ограниченность во времени и свою несводимую единственность. Столь же значимым пунктом пересечения оказывается проблематика ответственности и подлинного существования. Экзистенциальная терапия утверждает ответственность в качестве одного из своих краеугольных камней: человек творит собственную реальность через сеть своих выборов, и уклониться от этого творчества невозможно. Бахтин, в свою очередь, говорит о том же феномене, но переводит его в этико-онтологический регистр: не-алиби есть не что иное, как добровольное принятие «конкретного нудительного долженствования». Всякое уклонение от этого долженствования - жизнь, выстроенная как система алиби, - оказывается не чем иным, как формой неаутентичного существования, той самой «отпадшей от ответственности жизнью», которая лишена внутреннего стержня. Наконец, бахтинское учение о не-алиби решительно порывает с любой версией солипсизма: моя единственность обретает свои очертания и подтверждение исключительно в диалогическом отношении с Другим. Каждый субъект обозревает мир со своей неповторимой точки зрения, и истины, рождающиеся из поступков разных людей, не вступают в конфликт, но взаимно обогащают и дополняют друг друга в пространстве совместного бытия. Экзистенциальная психотерапия также неизменно выводит нас к межличностному полю, усматривая в подлинных отношениях то измерение, где только и возможна встреча человека с человеком в их полноте. Таким образом, понятие «не-алиби в бытии» предстаёт перед нами вовсе не как отвлечённая философская абстракция, а как действенный призыв к осмысленному и ответственному образу жизни, в котором каждый миг исполнен бытийственной «эмоционально-волевой, поступочной полноты». И в этом ключе бахтинская мысль превращается в своего рода практическую экзистенциальную этику, глубоко созвучную задачам современной психотерапевтической практики - а именно, помощи человеку в обретении своего уникального места в мире и в принятии всей тяжести и полноты ответственности за прожитую жизнь. ____________________________________
Другие публикации:
|
 |
Сергей Анатольевич, спасибо за интересную публикацию. Мне кажется, идея Бахтина о «не-алиби в бытии» особенно созвучна тому, что происходит в терапии. Очень часто человек приходит с ощущением, что его жизнь определяется обстоятельствами, другими людьми, прошлым опытом. И один из самых сложных моментов терапии — постепенно перейти от вопроса «почему со мной это произошло?» к вопросу «что я могу сделать с этим теперь?». Не в смысле обвинения себя, а в смысле возвращения себе авторства собственной жизни. Именно в этом, на мой взгляд, философская мысль Бахтина удивительно современна.
Спасибо за точный комментарий, Наталия!
Добавить комментарий »